Burger
«Чтобы не гомофобы из телевизора говорили, какие мы извращенцы, — мы сами расскажем». Как сейчас строится ЛГБТ-идентичность
опубликовано — 04.08.2020
logo

«Чтобы не гомофобы из телевизора говорили, какие мы извращенцы, — мы сами расскажем». Как сейчас строится ЛГБТ-идентичность

Зачем нужны прайды, как трансформируется понятие идентичности и почему открытость — это безопасность

Казанский ЛГБТ-центр «Принятие» запустил флешмоб «Моя ЛГБТ-история», чтобы рассказать о людях с разными идентичностями, которые сейчас невидимы в публичном пространстве. «Инде» встретился с казанскими ЛГБТ-персонами и узнал, какие вопросы сейчас актуальны для этого движения, зачем нужны открытость и видимость и доживем ли мы до мира без каминг-аута.



Рефлексия

Михаил и Алексей, руководители центра «Принятие»

Полтора года назад вы открыли центр. Как он функционирует сейчас? Поменялось ли что-то за время его существования?

Михаил: Наша задача осталась прежней: главное, чтобы мы были. Я делал группы поддержки, потому что мне самому хотелось их посещать. Кроме групп поддержки — общей, мужской, женской, полиаморной — есть лекции, кинопоказы. Мне жаль, что к нам не могут приходить подростки: им-то поддержка сообщества нужнее всего, но я знаю, что за это могут привлечь, и не хочу сталкиваться с проблемами. Пару раз к нам приходила полиция — по заявлениям одного питерского гомофоба, но несовершеннолетних у нас нет и привлечь не за что. После этого мне было страшно, что наш адрес теперь известен: несколько дней я приходил сюда и ждал, что кто-нибудь ворвется, но ничего такого не произошло. Для себя я решил, что открытость — это безопасность: про меня в городе знают, и если со мной что-то случится, об этом будут говорить, это не останется незамеченным. А еще так нечем шантажировать: ЛГБТ-людям часто угрожают, что всем расскажут, покажут фотки родственникам или на работе, а я открыт.

Наверное, каждый, кто осознает себя как ЛГБТ, проходит через одни и те же вопросы: почему это бывает? какие права нам нужны, чего нам не хватает? какова разница между ориентацией и гендером? нужен ли каминг-аут и как его совершить? Мне кажется, эти вопросы сейчас трансформируются.

Михаил: Я удивляюсь, насколько молодые люди, которые к нам приходят, умные и рефлексирующие, они хотят познавать себя. Я долго боролся со своей внутренней гомофобией, а у молодых людей ее, мне кажется, меньше. Они более свободные. И меньше пользуются ярлыками вроде «гей» и «лесбиянка».

Алексей: В наше время чаще говорили: «я гей», а сейчас говорят: «мне нравятся парни, я не знаю, что будет дальше», то есть допускают, что все может поменяться. Это влияет на позиционирование, на трансляцию себя. И субкультурные моменты растворяются в этой изменчивости.

Но сейчас появляется много новых слов. «Гендерфлюидный демисексуал» — с одной стороны, это максимально точное определение, с другой — тоже ярлык, только скроенный по индивидуальной мерке. Нужно ли больше лейблов?

Алексей: За полтора года существования «Принятия» я научился не спрашивать «зачем». Если тебе это удобно, значит, это так. Меня это никак не задевает, на меня не влияют чужие определения, я не протестую и не оцениваю их. Нам в свое время было сложно определиться, какую аббревиатуру использует «Принятие»: ЛГБТ, ЛГБТК, ЛГБТ+. Чем больше букв, тем больше у разных людей возможности присоединиться: принимать — так уж принимать всех.

Михаил: С большим количеством разных терминов человек может понять, что именно описывает его опыт. Это более точная настройка. Видел такую картинку в интернете: «мой конструктор — железные палки с гайками, конструктор моего ребенка — навороченный лего». Для меня так же с лейблами: если раньше были мужчина — женщина, гетеро-, гомо-, бисексуальность, то сейчас это два спектра — гендер и сексуальная ориентация. Для чего они нужны? Чтобы лучше себя понять. Я пока для себя не решил, но скорее всего я за множество определений. Если человек о себе это пишет, например в «Тиндере», понятно, чего он хочет, это помогает найти людей, которые его поймут.

Сейчас в сообществе есть противостояние между первоначальной аббревиатурой и теми, кто присоединился позже? Например, бифобия, о которой раньше много говорили.

Михаил: Бифобия есть, потому что в сообществе такие же люди. ЛГБТ не значит, что я просветленный и с легкостью всех принимаю. Что-то может быть непонятно, вызывать страх. Внутри сообщества тоже много стереотипов, но в группах поддержки люди могут услышать историю, которая им не свойственна, и принять другого человека. Люди же пугаются того, чего не знают и не видят. А когда знакомятся, инаковость уже не так страшна.

Вопрос каминг-аута сейчас актуален? Если вы говорите, что молодые люди более свободны в определении себя, может, момент признания уже не нужен?

Алексей: О, до момента, когда каминг-аут будет не нужен, мы вряд ли доживем. В западных странах этот вопрос стоит уже по-другому, но по крайней мере для людей, которые приходят к нам, это самый острый момент: что говорить, кому говорить? надо ли сообщать родственникам? а на работе? как это правильно сделать? У нас такое сообщество, где столько бытовых проблем, что мир, где тебя все принимают без каминг-аута, — это очень далекая тема.

Михаил: С друзьями сейчас действительно проще. Родители — это главный конфликт для многих. Основные темы, которые снова и снова обсуждаются у нас в группах, — это каминг-аут и отношения. Еще в последнее время я замечаю сближение ЛГБТ и феминизма: люди понимают, что у нас одна проблема — это патриархат. Белый цисгендерный мужчина — недосягаемый стандарт, который навязывает нам общество. Никто не может выглядеть так, столько работать, любить детей и быть всегда сильным, как это требует стандарт «настоящего мужчины». И получается, что сейчас ЛГБТ — почти про все и непонятно, сколько нас на самом деле и кто все мы. Конечно, большинство — это цисгендерные гетеросексуальные люди, но и у них иногда может быть иной опыт. Есть, например, люди, которые не считают себя геями, но иногда спят с мужчинами.

Алексей: Человек может фантазировать о сексе с людьми своего пола, но, возможно, ему нравится только думать об этом, а реальных гомосексуальных отношений он не хочет, это же разные вещи. Вариантов очень много. Недавно я стал знакомиться с дрэг-культурой и узнал, что там есть мужчины, которым нравится надевать женскую одежду и ходить с бородой, есть те, кому нравится женская одежда и женское лицо, кому нравится женское лицо и не нравится женская одежда… И это все тоже отдельные идентичности, которые создают многообразие этой культуры.

Репрезентация ЛГБТ в искусстве и СМИ как-то меняется в последнее время?

Михаил: В мире да, и даже немного в России. Развиваются онлайн-сервисы с платной подпиской и пометкой 18+, а если это не могут увидеть дети, то можно выкладывать контент, где есть ЛГБТ+. Благодаря этому даже самые популярные компьютерные игры могут себе позволить ЛГБТ-персонажей. Репрезентация должна меняться, потому что в большинстве фильмов, которые я смотрел, геи страдают и умирают. Или они карикатурные.

Алексей: Это аура обреченности, выделяющая гея из общества: ты там, а они здесь. Я называю этот образ «грустный гей»: гомосексуальность — главная проблема его жизни, он обязательно должен страдать. Мне это совершенно не близко, я не ощущаю с такими персонажами ничего общего. Гомосексуальность — это не все, что есть у ЛГБТ-людей, они могут жить совсем другими проблемами.

Как раз хотела поговорить о карикатурном образе гея, который мы недавно видели в предвыборном ролике. Это снова белый цисгендерный мужчина, исключительно гомосексуальный, манерный, и эта манерность ассоциируется с педофилией.

Алексей: Мне прислали его в инстаграм несколько друзей и подруг со словами «Как можно! Что за ужас!» А для меня там ничего нового не было: очередной шаблонный сатирический образ, который я вижу 33 года и уже не обращаю внимания. Мы живем в хорошем мире, пьем кофе, болтаем, и нам кажется это неактуальным. А потом выходишь в мир — оказывается, люди до сих пор воспринимают геев именно так.

Михаил: Да, манерный, женственный — это такое медийное представление. По моему внешнему виду не скажешь, что я гей, но люди замечают только самые яркие, стереотипные образы. Многие только так и представляют: есть мужик, есть женщина, а что хуже женственного мужика? И предполагается, что ЛГБТ-семья будет воспроизводить патриархальную семью. Такое действительно бывает, потому что люди не всегда знают, как строить отношения по-другому, без стандартов мужественности и женственности и разделения на «актив — пассив».

В казанском ЛГБТ-сообществе эта патриархальная зеркалка сильно распространена?

Алексей: Такие люди, загнанные в рамки «актив — пассив», есть, раньше их было больше. Но я мало знаком с сообществом, потому что в Казани оно как-то очень мало проявляется. У меня есть предположение, что это из-за того, что в Казани много приезжих из маленьких населенных пунктов. Здесь вообще мало самоорганизации, сообществ по интересам, потому что люди боятся объединяться и ошибаться, боятся уронить свою новообретенную «столичность», у нас довольно закрытые люди. Поэтому в Казани и активизма как такового нет.

Михаил: Мне кажется, в Казани сейчас ЛГБТ-сообщества нет, есть группки друзей, которые общаются между собой. Есть закрытые сообщества, которые существуют давно, туда попадают только через знакомых, но для меня принятие себя — это про открытость, поэтому мне кажется, что ЛГБТ-площадки должны быть видимы. Есть гей-клуб, куда ходят пить, но для меня это очень токсичное место, там до сих пор нулевые. Такая установка: «вы все равно к нам придете, потому что больше пойти некуда». Сейчас многим ЛГБТ-парам проще пойти в обычный клуб, где играет более приятная музыка, хороший алкоголь и более или менее принимающая публика. К тому же многие знакомятся в интернете, и клубы в этом смысле теряют свою значимость.

Как вы думаете, ЛГБТ-сообществу в Казани нужны свои площадки, места, где можно собираться? Нужны ли сейчас прайды?

Михаил: Безусловно. Идут споры, надо ли ЛГБТ+ объединяться и держаться вместе или наоборот — жить открыто и не сепарироваться от остального мира. Я все-таки за объединение. В процессе принятия себя у человека есть потребность присоединиться к сообществу, потому что он социальное существо и ему нужно быть в компании своих. И чем больше таких мест, тем лучше. Квир-зин «Открытые» в июне этого года сделал диджитал-прайд, и это уже что-то. Прайды нужны в том числе и потому, что нам очень не хватает ярких праздников: шествий, карнавалов и парадов для всех, а не только для ЛГБТ. На Западе прайды изначально были противостоянием гомофобному обществу, мы не привыкли к такой форме высказывания. В прайде есть политический момент, но тут без этого никуда, это же права человека. Быть открытым ЛГБТ-человеком в России — это уже политическое заявление.

Чего больше всего не хватает ЛГБТ-сообществу сейчас?

Михаил: Видимости. На бумаге у нас есть многие обычные гражданские права, другой вопрос — как они применяются. Людей все равно дискриминируют по гендерной и сексуальной идентичности. Принятие ЛГБТ в обществе растет, просто нужно время. В текущем положении нужно начать вести диалог, но нам же не дают этого сделать. Разрешить ЛГБТ+ публичные высказывания — первый и важный шаг для нас на данном этапе. Мы начинаем обсуждать это в независимых СМИ, в клубах. Чтобы не гомофобы из телевизора говорили, какие мы извращенцы, — мы сами расскажем.

Идентичность

Дарья, 20 лет, квир

Когда Дарье было 19 лет, она встречалась с парнем и уже тогда начала понимать, что ее ориентация не гетеросексуальна. Она пережила влюбленность в своего небинарного приятеля, иногда Дарье нравились девушки, но она не воспринимала эти влюбленности как серьезные:

— Я творческая персона и думала, что у творческих людей это музы, люди разного пола меня вдохновляют.

В какой-то момент стало невозможно игнорировать мысли о своей ориентации, и Дарья начала смотреть медиаресурсы о ЛГБТ, узнавать, какие есть идентичности. Самой близкой ей показалась бисексуальность:

— Это самый легкий вариант, это не так радикально, и я могла сделать все более безопасно. То есть я могла сказать своему парню, что я бисексуалка, и отношения не разрушить.

В паре начались проблемы с сексом. Дарье не хотелось никаких сексуальных контактов, и она решила, что асексуальна.

— Я нашла, что есть такой отдельный лейбл — асексуалы. Есть такие люди, это существующее явление, так происходит не только со мной. Я могу объяснить свои особенности вот так.

Они расстались, и Дарья продолжила искать, какие есть идентичности в ЛГБТ+ и какие существуют сексуальные формы, кроме пенисо-вагинальной.

— В какой-то момент я поняла, что у меня снова появляются какие-то желания и я больше не могу называть себя асексуалкой, потому что у меня есть сексуальные желания и фантазии. Поняла, что мне просто нужно было узнать, что такой вариант существует: я могу не хотеть секса с парнем. Моя асексуальность возникла еще и из-за того, что в отношениях меня постоянно уверяли, что может существовать только общепринятый гетеросекс, а все остальное вообще не то.

Некоторое время Дарья считала себя лесбиянкой, но и это продлилось недолго: когда она вошла в ЛГБТ+ сообщество, оказалось, что идентичностей и ориентаций гораздо больше и далеко не всегда люди останавливаются на одном лейбле. Тогда же Дарья познакомилась с понятием флюидности — изменчивости гендера и сексуальных предпочтений. Флюидность предполагает, что в течение жизни идентичность может меняться, но это не значит, что предыдущее самоопределение было «неистинным». В случае Дарьи ее самоопределение как асексуалки было истинным, пока не поменялись ее состояние и предпочтения.

Дарья вспоминает, что после знакомства с сообществом наступил период сложных определений — например, асексуальный панромантик, то есть персона, которая может вступать в романтические отношения с представителями разных гендеров, но не вступает ни с кем в сексуальные отношения.

— Когда человек понимает, что отличается от стандарта, что что-то в нем идет не так, как от него ожидают, он пытается понять, что с ним. Невозможно ощущать что-то странное и ничего с этим не делать. Хочется объяснить, кто ты, себе и другим. Когда человек находит какой-то термин, который описывает именно его опыт, он говорит: «О, это я! Я могу приклеить это на себя и теперь я знаю, кто я». Более того, за этим словом стоит целое сообщество людей со схожим опытом и о нем можно спросить, поделиться своими чувствами и почувствовать себя не одиноким. Мне нравились точные определения, потому что я могла, предъявив их, сразу описать все стороны своей идентичности: я люблю раскладывать все по полочкам, и если в моей голове есть четкое описание того, кто я, насколько бы сложным оно ни было, мне от этого спокойнее. Хотя на самом деле это не снимает всех вопросов.

В какой-то момент Дарья почувствовала, что точное определение идентичности мешает ей открываться новому опыту: предпочтения могут измениться, приходится каждый раз выбирать новый термин и отвыкать от прежнего. И она остановилась на определении «квир» — это зонтичный термин (от англ. queer — «странный»), обозначающий персону, не соответствующую традиционным представлениям о гендере и сексуальной ориентации. Иногда слово «квир» используют как альтернативу аббревиатуре ЛГБТ+ (ЛГБТК, ЛГБТКИАПП и т.д.), предполагая, что все «буквы» уже включены в это понятие. Термином «гендерквир» или «небинарная персона» обозначают человека, который не относит себя ни к мужскому, ни к женскому полу: может преобладать мужская или женская гендерная идентичность, они обе могут присутствовать попеременно или одновременно (бигендер), вообще отсутствовать (агендер). В английском языке применительно к небинарным персонам используют местоимение «они». В русском этот прием иногда используется, но чаще человек сам обозначает, каким местоимением лучше обращаться: «он» или «она». Дарья предпочитает «она», поскольку ассоциирует себя с женским сообществом, но просит не называть себя «девушкой» и «женщиной». Гендер и сексуальная ориентация описывают разные стороны идентичности: гендер — то, как человек себя ощущает (свое тело, опыт, социальную роль), ориентация — те, кто его привлекает (люди другого гендера (гетеросексуальность), того же гендера (гомосексуальность), мужчины и женщины (бисексуальность), персоны любых гендерных идентичностей (пансексуальность), есть много других вариантов). Так формируется понятие спектра гендерных и сексуальных идентичностей.

— Гендер — это более глубокое понятие, которое до меня не сразу дошло. Долгое время мне было комфортно в моем гендере, но потом я поняла, что мое самоощущение не вполне ему соответствует. Во мне есть феминная часть, поэтому мне комфортно в местоимениях женского рода. Это еще перекликается с англоязычным термином woman aligned — это значит, что человек, каким бы гендерным маркером он себя ни отмечал, соотносит себя с женским сообществом. С тех пор как я задумалась о своей ориентации, в моем гендере происходили изменения, но на ориентацию они не повлияли. Я говорю про себя, что я полисексуалка и квир. Когда меняется понимание гендера, определения «гомо» и «гетеро» теряют смысл: если я небинарная персона, для меня нет «моего» пола и «противоположного». Я могу выражать себя маскулинно, феминно или андрогинно. Нет какого-то флага, под который можно встать, поэтому я просто болтаюсь в пространстве между, и меня это устраивает.

Становление

Адель, 18 лет, гомосексуал, и Дина, 21 год, пансексуалка

Адель учится в КИУ, ему интересны связи с общественностью, он проходит стажировку в маркетинговом агентстве и работает волонтером на мероприятиях Фонда Светланы Изамбаевой и «Тинерджайзера» — группы поддержки, направленной на нормализацию ВИЧ-положительных подростков. А еще он открытый гей. Адель говорит, что момента «озарения» у него не было: осознание и принятие своей идентичности происходило постепенно. Ему всегда было комфортнее общаться с девочками, хотя мальчики привлекали больше.

— То, что мне нравятся мальчики, я начал понимать классе в пятом. Я много дружил с девочками и чувствовал, что они мне безразличны, а мальчики нравятся во всех смыслах. Мне не хотелось быть геем, но не потому, что я был гомофобен, а просто потому, что это очень сложно. Я читал статьи, где меня успокаивали, что я не гей, просто когда я вижу красивого мальчика, мне хочется стать таким, как он. По-моему, был даже такой сайт «Я не гей», но сейчас я его уже не нашел. Постепенно я смог себя принять и осознать, благодаря общению с открытыми ЛГБТ-людьми: когда читаешь истории про знаменитостей или смотришь фильмы, это где-то далеко, а когда это реальные люди, которые не боятся говорить о себе, это действительно вдохновляет. Поэтому я тоже стремлюсь к открытости.

Конкретные мальчики Аделю начали нравиться в восьмом классе. Он никогда не сообщал им об этом, чаще всего подписывался в «Инстаграме» и наблюдал за их жизнью:

— Каждый год у меня был какой-то мальчик, который мне особенно нравился. Но не было такого, что я в кого-то очень сильно влюблялся и прям страдал.

Первая серьезная влюбленность случилась в 15 лет с другом из интернета.

— Мы познакомились через общих подруг, много переписывались и часто шутили, что мы геи. Но получилось так, что я по-настоящему гей, я себя принял, а он, похоже, нет и для него это были шуточки. Ему начали нравиться какие-то девочки, я понял, что ничего не выйдет, и резко перестал с ним общаться. Потом был мальчик в колледже, мы с ним разговаривали про геев, много общались. А потом он мне начал рассказывать про свою девушку, и я опять подумал: ясно. Наверное, это хорошо, что когда я понимаю, что мне будет плохо, если мы продолжим общаться, я просто перестаю это делать и какое-то время грущу.

Длительных отношений у Аделя пока не было, но в своей идентичности он уверен. Он принимает себя, но при этом не исключает, что что-то может измениться.

— Гетеросексуалов не спрашивают: откуда ты знаешь, что ты гетеро, если у тебя никогда не было гомосексуального опыта? Я просто знаю, что девочки у меня таких чувств — эмоциональных, сексуальных — не вызывают. Но еще я знаю, что сексуальность флюидна, и если когда-нибудь мне начнут нравиться девочки, я не подумаю: о господи, я не настоящий гей!

У Аделя доверительные отношения с мамой, и ее принятие было для него особенно важно, хотя получилось все не сразу: момента каминг-аута тоже не было, признание происходило постепенно. В 15 лет он шутил, что выйдет замуж, мама тоже могла об этом пошутить.

— В общем, были шутки-шутки, а потом она начала спрашивать: ты что, реально гей? Я такой: ну да. Или она говорила: «вот найдешь себе девушку», я поправлял: «найду парня». Я не чувствовал, что она воспринимает это всерьез, и меня это очень злило. Сейчас мы с ней можем обсудить мальчиков и оба чувствуем себя комфортно, говоря о гомосексуальности. Ей важно, чтобы я чувствовал себя любимым, и если меня принимает мама, меня мало интересует, что думают остальные люди, если они не проявляют агрессии в мою сторону.

***

В подростковом возрасте Дине было интересно, как это — встречаться с девушкой. Она поступила в колледж, стала тусоваться и ходить на вечеринки. Там можно было поцеловаться с девушкой — из любопытства:

— Это было модно — встречаться с девочкой, ходить за ручку. Мы не считали себя лесбиянками и не переживали по этому поводу: так, тусуемся, просто симпатия. Поцеловаться по пьяни — совсем не то же самое, что полюбить человека.

В 16 лет Дина влюбилась, ее чувство оказалось взаимным. Для нее и ее партнерши это были первые гомосексуальные отношения.

— Иногда я приходила домой с засосом и говорила: «Мам, не переживай, это девочка». Мама смеялась: она думала, я шучу и прикрываю какого-то мальчика.

Дина считает себя би- или пансексуалкой, она подчеркивает, что и тогда, и потом влюблялась в человека, не обращая внимания на гендер. Она отмечает, что встречаться с девочкой было легко, они не испытывали никакого давления:

— К лесбиянкам относятся гораздо проще, чем к геям. Можно ходить за ручку. Можно поцеловаться на улице. Кто-то покажет пальцем, скорее всего, мужчины. Но агрессивно к нам никто не относился, многие не считают, что это всерьез.

Они встречались больше двух лет, пока подруга Дины не совершила каминг-аут перед семьей.

— Ее папа военный, он очень категоричен и не стал разбираться, просто переехали, и все.

Первое время они поддерживали связь, но со временем стали общаться все реже, а теперь контакт и вовсе потерялся.

— Мне было одиноко и обидно, что ее отец не дал нам шанса. До ее каминг-аута мы ходили к ней домой, смотрели фильмы, оставались ночевать, и все было хорошо, потому что ее отец и мать считали, что я просто подруга.

Дина встретила будущего мужа. С ним нашлось много общих тем, они стали друзьями, а через некоторое время поженились:

— У нас скорее дружеский брак: мы понимаем и уважаем друг друга. Он получился очень быстро, мы не успели влюбиться, уйти в это с головой. Но нам комфортно вместе.

Сейчас Дина иногда встречается с девушками, заводит романы во время поездок, знакомится на вечеринках. Муж об этом знает, но к девушкам не ревнует.

— Я сразу объяснила мужу свою политику: люби, пока любится. Я люблю родителей, друзей, мужа, могу полюбить кого-то еще. Любовь может и пройти, и в этом никто не виноват. Я не прекращала встречаться с девушками ни во время знакомства с ним, ни после замужества. Он это принял, если бы это было для него неприемлемо, я бы не вышла замуж. Конечно же, я не приведу к нам в квартиру третьего человека и не скажу: «Милый, мы будем жить втроем», мы не шведская семья.

Принятие

Алена, 37 лет, ЛГБТ-friendly психолог

У Алены гетеросексуальная нормативная семья: муж, ребенок, ожидается второй, оба родителя цисгендерны. При этом тема ЛГБТ+ важна для нее: для Алены эта культура не столько про сексуальность, сколько про право отличаться и не соответствовать социальной роли, которую предписывает общество. А еще Алена — психолог, и значительная часть ее клиентов приходят из ЛГБТ+ сообщества.

— Я родилась в Киеве, жила в Гонконге, не так давно мы с мужем переехали в Казань. В Киеве у меня есть знакомые ЛГБТ-семьи, которые чувствуют себя довольно безопасно: сейчас там появились даже парады. Мои знакомые на парады не ходят, но им важно, что такое есть: есть право на видимость, на принятие, им не обязательно находиться все время в оборонительной позиции. Об этом я задумалась еще когда ездила в Финляндию: там ЛГБТ-пары спокойно ходят по улицам, держатся за руки и знают, что их никто не тронет. В России ЛГБТ-сообщество другое, потому что здесь в принципе большинство людей находятся в оборонительной позиции. Мне кажется, общество российское, в частности Татарстан, сфокусировано больше на выживании, чем на развитии. Отсюда такой интерес к теме половых отношений, которые, я считаю, должны быть личным делом каждого, а не инструментом общественного давления.

После переезда в Казань Алене попалась реклама в «Инстаграме» — группы поддержки в центре «Принятие». Она написала организаторам, они удивились, что женщина из нормативной семьи интересуется ЛГБТ-встречами.

— Миша очень подробно меня расспрашивал о моей жизни, мы потом шутили, что не спросил только справку об отсутствии судимости. Я попала в группу поддержки, начала общаться с ребятами и была в шоке от того, с чем им приходится сталкиваться. Я провожу исследование про современную семью: у нее есть определенные функции, ценности, цели. Я смотрю, как эти цели функционируют в разных типах семей, и в ЛГБТ-парах они порой функционируют лучше, чем в гетеросексуальных.

Себя Алена тоже причисляет к ЛГБТ+. В работе с собственным психологом она открыла в себе бисексуальность и понимает, что ее нормативность может быть иной: она встретила мужчину, которого любит, но это могла бы быть и женщина; ей комфортно быть в женском теле и рожать детей, но требования общества к женщине и женская гендерная социализация ей не близки; в определенный период жизни Алена считала себя асексуалкой, потому что ей не хотелось отношений и было комфортно одной.

Алена работает в русле когнитивно-поведенческой терапии (КПТ). На форумах и супервизиях она часто слышит от коллег: «Как ты с ними работаешь? Зачем?» и удивляется, что это говорят люди, которых она уважает как профессионалов. Алена в таких случаях объясняет, что работать с ЛГБТ-людьми не сложнее, чем с любыми другими, и она не может сказать, что их терапия принципиально отличается.

— Отторжение психолога к клиенту — это проекции, идеальных людей не бывает, у психологов тоже есть больные точки. И у меня бывает отторжение к клиентам, например, мне сложно работать с насильниками. Когда ко мне приходит ЛГБТ-персона и рассказывает о пережитом насилии, мы сначала проживаем эту ситуацию, а потом рисуем карточки, выстраиваем новую позицию. А с агрессорами я не справляюсь, я выношу это на супервизию.

ЛГБТ-люди часто не идут к психологам потому, что боятся, что их будут переделывать и «лечить», и это, как считает Алена, противоречит профессиональной этике.

— На одном форуме я слушала КПТ-психолога из Казани Олега Глазунова. Он объяснял разницу между психологией XX и XXI веков. В XX веке психолог был еще и педагогом: он знает, как правильно, в какую точку нужно привести клиента. Психолог XXI века не знает, как правильно, он ведет тебя к самому себе. Психология знает, как свободно, удобно и комфортно, мое «правильно» и ваше «правильно» могут не совпадать, но оба могут работать. Главное, чтобы это не нарушало границ друг друга. Психология XX века строит из тебя гражданина, который будет удобен системе. Психология XXI века строит из тебя личность, которую любишь ты. Тело, эмоции, душу, в которых тебе будет комфортно и ты сможешь развиваться. Когда человек знает, как себя реализовать, он сделает это даже в нетолерантном обществе, просто надо нарастить броню. И в этом я помогаю своим клиентам: я люблю их как своих детей, но готовлю к тому, что внешний мир не будет всегда принимать их.

Запросы, с которыми к Алене приходят ЛГБТ-люди, чаще всего не связаны с их идентичностью. Главное для них — возможность быть откровенным и чувствовать себя в безопасности. Одна из немногих специфических проблем ЛГБТ — каминг-аут перед родственниками, коллегами, друзьями. Она с клиентами работает над стратегиями каминг-аута: зачем он нужен, чего они ожидают, перед кем важно его совершить.

Еще Алена отмечает, что дискриминация ЛГБТ-персон и страх перед ними часто связаны со страхом за детей.

— Люди боятся, потому что не владеют информацией. Некоторые думают, что гомосексуальность передается чуть ли не воздушно-капельным путем, и боятся, что их дети станут такими или дети, воспитанные ЛГБТ-парами, вырастут искалеченными. На самом деле в гораздо большей опасности находятся дети, у которых невовлеченные родители, которые забывают детей, бьют их. Вот это действительно дисфункциональная семья, а гендерный состав у нее может быть какой угодно. Я бы сказала, что в ЛГБТ-союзах насилие встречается реже, потому что им нужно быть осознанными и много работать над собой, чтобы выжить. Что такое семья? Это два человека, которые заботятся о ребенке. Забота о ребенке — это его безопасность, развитие и любовь к нему. Почему ЛГБТ не могут этого сделать? Конечно могут, если отношения между партнерами хорошие и они готовы быть родителями.